Свидание

Сначала я увидела длинную коротконогую собачонку, которая тащила за собой мелкую девчонку в берете. — Предвестник, — сказала я сама себе, провожая взглядом визуализированное воплощение знаменитой Чуни.

Меня ожидало романтическое свидание с поэтом. Сам поэт ждал на ступеньках у входа в метро. — А я уже подумала, что это ваша собака,- махнула я перчаткой в сторону лоснящейся коричневой шерстки. — Вот еще, — недовольно ответил Воденников, — стал бы я ее таскать с собой с такую погоду. — А она у вас вправду есть? Или вы ее тоже придумали? — Конечно, это воображаемая собака! — воскликнул поэт,- и Юрий Владимирович воображаемый, и шагомер! У меня все воображаемое! Посмотрите, меня самого на самом деле тоже нет!

Но он был. Мы сели за столик, уронили меню, нетерпеливо отогнали официантку, которая пыталась всучить нам что- то имбирное с корицей и начали говорить. О неприятностях, которые надо расценивать, как приключения, о том, что прошло время отъезда как разрыва, о нарастающей злой волне, от которой трудно дышать. Тут же заспорили, кто лучше разбирается в поэтах. -Конечно я, — высокомерно сказал Воденников, — я даже видел Лену Шварц. А вы же не будете говорить мне, что были знакомы с Бродским. — Но я дружила с Кривулиным, — парировала я, и Дмитрий развел руками, — о да, Кривулин.

Тут, конечно, мы заговорили о них, о закупоренных в 80-е годы, как в консервную банку, поэтах. — С другой стороны, — заметил Дмитрий,- помните сцену у Надежды Осиповны, сцену, где Мандельштам кричит: а Христа печатали? — Это нечестно,- насупилалась я. — И Ахматова, и Мандельштам, и Цветаева — они все имели целый кусок жизни: книги, читателей, имя, их убили потом. А питерский андеграунд придавили крышкой с самого его начала. Воденников и сам похож на них. Все поэты выглядят петербуржцами: интересная бледность, небрежные манеры, тонкие точеные пальцы. — Когда я пишу, — сказал он, — я словно вытаскиваю что- то из себя, — и он показал, выставив против грудной клетки обе руки, как он тянет, словно канат, словно матрос, которые быстро передвигает сжатыми ладонями, вытаскивая якорь. — Меня даже немного тошнит при этом. — Как будто качают волны,- подумала я. — А эссе — это совсем другое. Это словно я распутываю клубок, тяну нить и вышиваю коврик.

— Пока пишет Воденников, — когда — то сказала я, — можно жить. Пока, не в смысле до тех пор, а в смысле, пока двигается его рука, пока он вытягивает откуда-то из себя слова, борясь с тошнотой, — мы живем. Мы живем пока еще, потому что поэты ткут свои коврики.

И о любви, конечно, мы говорили о любви, которая спасает от клаустрофобии, от пыток и, да, от смерти. Я сфоткались с шагомером. Потом сдвинули стулья, и Дмитрий снял нас обоих в зеркале, и получился словно двойной портрет в тяжелой золоченной раме. — Какая вы хорошенькая! — воскликнул Воденников. Не слабо, да, услышать такое от поэта!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

banner