Интервью для греческого журнала «Степь»

Оригинал интервью на греческом языке

Вы начали печататься в самиздате. Какие самые яркие воспоминания есть от первого публиковавшегося текста?

Самиздат был в конце 80-х начале 90-х частью повседневной жизни петербургской интеллигенции. Мы читали по ночам стертые листы со стихами Мандельштама, передавали друг другу фотокопии Мастера и Маргариты”, а современную нам поэзию и прозу находили в многочисленных тогда – их было несколько десятков – самиздатовских журналах. Этот круг практически не пересекался с официальной прессой. Чем ближе надвигалось падение советского режима, тем живее становилась жизнь андеграунда, да так, что она начала выплескиваться и становиться общественной деятельностью. Мой первый текст был сначала опубликован в самиздатовском журнале «Меркурий», который я же и издавала, а потом «выскочил» за его рамки и стал листовкой. Текст назывался «Пепел Клааса стучит в мое сердце». Речь в нем – впервые публично — шла о жертвах сталинского террора. Летом 1987 года, когда демократическая общественность позвала горожан на первый митинг памяти погибших в годы репрессий, митинг, на котором было провозглашено создание общества «Мемориал», — то именно этот мой текст разносили, развешивали, раздавали по городу активисты.

Какими средствами создавали самиздатовские издания?

Все делали добровольно. Самый большой труд брали на себя машинистки. На стареньких ломаных машинках они печатали наши тексты, засовывая в каретку черные копировальные листы.. Помните у Галича : ..«Эрика» берет четыре копии. Вот и все! А этого достаточно…»

Какую роль сыграла Ваша активная гражданская деятельность в годы Перестройки в формирование Вашей эстетики письма?

Боюсь, что сохранилась в моих текстах, особенно публицистических, избыточная пафосность, подхваченная на митингах.

Как обстоят дела со свободой слова сегодня в России?

Ее много, — в интернете. И здесь скорее проблема – как быть услышанным в информационном потоке. А что касается телевидения — оно, на мой взгляд, практически полностью монополизировано государственной пропагандой.

Какие самые важные проблемы русских журналистов сегодня?

Сегодня главная проблема – как удержаться и не дать себя втянуть в разгоревшееся противостояние между пропагандой и оппозицией. Сохранить профессию. Не потерять само представление о профессии. Отрасль, как таковая, та, которую мы создавали последние двадцать лет, умирает. Здесь и новые технологии, которые вытесняют бумагу, и новые скорости, при которых потребитель узнает новость раньше, чем на место события приезжает телевизионная бригада, и новая достоверность, при которой пропагандист с государственного канала вынужден уговаривать на свою правду людей, которые уже прочитали о том же в социальных сетях.

Играет ли память роль в ваших рассказах и какую?

У меня плохая память. Она всегда играет со мной шутки – чаще всего она играет со мной в аберрацию. Я вспоминаю историю, и она смещена, наполнена деталями, которые попали в нее совсем из другого времени или отсека, или которых вообще не было. Так и рождаются мои рассказы, где реальность перемешивается с выдумкой.

В Вашей книги «В реках Вавилонских» Вы используете с мастерством элемент художественной прозы, и архивные материалы. Поэтому многие затрудняются соотнести Вас с каким либо жанром. В конечном итоге, к каким жанром Вы самоопределяетесь?

Это роман. Художественная проза. Современный русский, бывший советский, читатель за всю свою жизнь прошел через такие круги лжи, умалчивания, недоговоренности, что архивный документ для него часто оказывается бОльшим потрясением, чем любая метафора. Поэтому я включаю в свой роман документалистику. Работа над книгой была сопряжена с расследованием, поиском документальных следов, оставленными моими героями,- и эти следы, эти документы и вели сюжет.

С какой целью Вы занимаетесь реконструкцией прошлого?

Переплелось и личное, и профессиональное. Внезапно, когда мне уже было много лет, я осознала тот факт, что в моей семье нет ни одной могилы. Что мы с моими детьми не знаем, где похоронены, как ушли из жизни наши прабабушки, прадедушки, дядья. Где похоронен мой дед. Ни одной. Поверите? И я, опираясь на воспоминания моей матери, начала разыскивать сначала то, что было ближе всего – братские могилы на Пискаревском кладбище в Петербурге, где похоронены блокадники. Потом в Вологодской губернии, где умер в ссылке мой прадед. И все дальше, все глубже закапывалась я в страшную историю 20-го века, и понимала, что я должна, обязана восстановить все, что случилось с этими людьми. С огромной семьей, которую не миновал, не обошел ни один поворот истории. Я приняла это как свой долг. И долг матери перед своими детьми, и долг писателя перед своими читателями.

У России есть очень тяжелое прошлое. Как Вы относитесь к подходу, согласно которому прошлое мешает взгляду смотреть будущее?

Мутное, не отрефлексированное, оболганное прошлое – еще как мешает. Для того, чтобы представить, как должен выглядеть твой дом, ты сначала должен понять, а что у тебя под ногами. Если ты строишь свой дом на болоте, затянутом тиной забвения, дом будет шатким.

Жестокость против понимания. Кто победит в конце?

У жестокости может быть только Пиррова победа.

Вера, надежда и любовь: может этот триптих спасти человека?

Ну. если у них получится, тогда нам всем точно конец.

Есть смысл искать смысла жизни в эпохе господства фанатизма?

Приходится. Если ты сам не фанатик, то найдешь. Или, по крайней мере, хорошо проведешь время в поиске. А если фанатик, — то за тебя уже все нашли.

Чем объясняется тот факт что в России продолжаются традиции большой поэзии, в то время когда о прозе не можем сказать то же самое?

Современный человек мало усидчив. Большой роман требует больших трудозатрат — и у писателя, и у читателя. А поэзия – это же как трубный глас: хочешь- не хочешь, а услышишь.

Современный человек космополит. Может ли писатель создавать вне его родной языковой среды?

Вопрос. Страшный вопрос. Конечно, есть примеры — Достоевский писал в Германии. Гоголь в Италии. Но отрыв их от языковой среды был недолог и неокончателен. Да и дар нечеловечески могуч. Сейчас много русских писателей оказалось в эмиграции, да собственно, и эмиграцией при нынешней свободе передвижения это трудно назвать. Журналист точно не может. Писатель, который имеет дело с архетипами, с сильными переживаниями, с очень глубокими впечатлениями – ему, наверное, длительное отсутствие среды не опасно.

Как Вы думаете, продолжает ли русская литература свой активный диалог с мировой литературы и по каким темам?

Особенностью русской литературы всегда была ее ориентированность именно на ее русскость. Тем она и интересна в мировом хоре.

Расскажите нам об в «англетеровских событиях» в Ленинграде?

Гостиница «Англетер», что на площади перед Исаакиевским собором давно стала частью городского мифа: в ней жил и умер трагически поэт Сергей Есенин. В конце 80-х городское правительство приговорило здание к сносу. Чувства петербуржцев по отношению к своему городу даже в советские времена было задевать опасно. Горожане слишком дорого заплатили – жизнями, судьбами, вдохновением — за то, чтобы этот город – единственный оставшийся в стране город с цельным историко-архитектурным ансамблем,- остался в живых. У петербуржцев их петербуржскость стала частью собственной идентичности, врезалась, вбилась, вмерзлась. Многое у нас отняли, со многим мы смирились, но когда покушаются на Город, — вот тут надо быть готовым к тому, что петербуржцы не смолчат. “Англетер” тогда попал в резонанс с переполненной чашой недовольства советской властью и ожиданием перемен. Совпал с чувством – надоело. И тысячи горожан вышли на площадь, чтобы не позволить разрушить то, что им было дорого. «Зачем вам нужен этот клоповник?!», — искренне недоумевала одна из городского начальства Валентина Матвиенко. Она и сейчас в начальстве, очень большом начальстве, и сейчас не понимает, зачем нам «Англетер». Не отстояли. Сейчас на Исаакиевской площади стоит новодел. Но именно тогда, на площади перед «Англетором», и началось возрождение демократического движения, — сначала в Петербурге, а потом и по всей стране.

В Вашем сборнике рассказов «Дом с видом на Корфу» присутствует Греция. Как к Вам пришло вдохновение писать эту книгу?

Поймала себя недавно вот на чем: вдруг нравится мне неожиданно какое-то место – пейзаж, улочка, мотив, нежный изгиб мрамора, блеск парчи в церковном облачении. Думаю -в чем, в чем дело? И нашла ответ: похоже на Грецию! Греция для меня — это образ счастья. Она сама и есть главная героиня моих путешествий — и в книге «Дом с видом на Корфу», и в повести «Там, где водятся ангелы».

Каким образом Вы сочетаете писательскую деятельность и журналистику?

А это словно два разных органа в голове. ОргАна. Два разных музыкальных инсструмента.
Не пересекаются совсем. Два разных языка, два разных голоса. Причем первым, публицистическим, я владею легко и умело. Надо — села, включила, сосредоточилась, написала. А вот второй — он от меня совсем не зависит. Включается сам, когда пожелает. Но тогда уже охватывает все твое существо, вынимает душу и ею двигает, как пером. А потом исчезает. И отсутствие его — это такая тоска, словно из тебя вынули нечто самое важное и не обещали вернуть. Скажу честно – нет чувства и переживания в жизни сильнее и ярче, чем вдохновение

Вы очень часто путешествуете за рубежом. Общается с людьми разных национальностей. Как Вы оцениваете уровень диалога между русской культуры и обществом и мировой сегодня?

Иногда мне кажется, что европейский читатель ведет диалог с русской культурой, классической русской культурой, как бы поверх нашей головы, то есть, на одной стороне высится башня русской культуры, на другой — европейской, а современная, не определившаяся, только успевает головой крутить. Беда в том, что современная русская культура, которая родом из советской, едва успела показаться в мире, как снова оказалось вовлечена в политические распри. Великое дело делают издательства, такие как ваш ФЕНИКС, которые издают русскую современную литературу и поддерживают этот неустойчивый диалог.

А, соответственно, между Россией, как государством, и Западом?

Нас всегда кидает то в жар, то в холод. К великому сожалению, политика современной России тянет страну к изоляции. Нет ничего бесполезнее и бессмысленнее, чем отрывать Россию от европейского культурного процесса, естественной частью которого она и является. Надеюсь, что это временное помрачение, и российская и европейская культуры вернутся к классическому взаимообогащению.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

banner