День военно-морского флота

После пяти похолодало, будто лето внезапно сменилось осенью. Захотелось застегнуть покрепче куртку и обмотать вокруг шеи вязаный шарф. Молодая девушка по имени Мария, с хвостиком, перетянутым на затылке черной резинкой, и рюкзачком, который оттягивал выдвинутые вперед плечи, вышла на рыночную площадь. Продавцы в дутых жилетах, надетых поверх клетчатых рубашек, перекрикивались друг с другом с непонятным йоркширским акцентом и поспешно убирали с прилавков овощи. Багровые обветренные лица, ловкие, грубоватые движения и деревянные лесенки, которые, как трапы, спускались с кузовов, придавали картине что-то морское; казалось, что они носят вовсе не ящики с мирной капустой, а грузят на борт бригантины сундуки со слоновой костью и золотом.

Девушка миновала Мясную лавку с ликующим поросенком на вывеске и оказалась на улице, которая будто выползла откуда-то из Средних веков. Точно подсолнухи, тянулись друг к другу крышами фахтверховые домики и нависали вторыми этажами над мостовой. Балки крестами выступали на оштукатуренных стенах, являя деревянную свою фактуру с трещинами такими глубокими, что, казалось, в них можно сунуть ладонь. Не сопротивляясь потоку, Мария двигалась в толпе туристов, покладисто останавливаясь вместе со всеми у мест, особо отмеченных в путеводителе, и ее худенький силуэт мелькал, отражаясь сквозь стекло в зеркальных стенках баров.

Это была ее вторая поездка в Йорк. Утром она вышла из лондонского поезда на вокзале, укрытом металлическими арками, изогнутыми, как ребра доисторического кита, и тотчас, не теряя ни минуты, двинулась по маршруту, который проложила в прошлом году. Мост с белыми розами Йорков. Каменная дорога с пятнами опавших дубовых листьев, еще зеленых, но тронутых по краям ржавчиной, — дорога, которая вела по верху крепостной стены, вдоль зубцов и тесных бойниц. Крутая тесная лестница на верхний этаж замка Ричарда Третьего, где в ряд, как лыжные палки, стоят острые пики с белыми черепами — и каждый подписан не именем, а строчкой в истории.

По дамскому обыкновению, она зацепилась в антикварной лавке. Викторианские очки, круглые и маленькие, будто на ребенка, чашки из разрозненных сервизов, эдвардианская скорбная брошь и колечко с изумрудом, которое едва натянулось на ее тонкий острый палец, — так с прошлого года и лежит, а может, и с прошлого века.

В тот раз именно у этой лавки, у драгоценной россыпи примет чужой жизни, она почувствовала, что замерзла и устала. Не от блуждания по косым улочкам и площадям размером с блюдце, нет, просто всего вдруг стало слишком много, не вместить. Желтый столб света из полуоткрытой двери рассеяно освещал ступеньки, ведущие в паб. Она вошла и очутилась в узком коридоре, от которого расходились маленькие, как коробочки, комнаты с шоколадными стенами и потолками, такими низкими, что хотелось пригнуть голову. Пасмурный газовый свет едва обрисовывал деревянные столы, вокруг которых, сдвинув близко плечи, словно заговорщики, сидели вечерние посетители. Мария пробралась поближе к зажженному камину, к креслу с широким истертым сидением и резной спинкой, которое одно и не было занято.

Приняв в замерзшие ладони чашку с горячим вином, она вдохнула пряный гвоздичный пар, огляделась — и вдруг обнаружила, что попала в дом, где родился и вырос не кто иной, как Гай Фокс. Гравюра на стене изображала человека, который собирался, но не успел поджечь фитиль и взорвать бочки с порохом в подвалах британской власти: высокая шляпа с пряжкой на тулье, плащ, небрежно закинутый через плечо, лукавый взгляд сквозь опущенные темные ресницы.

«Импозантный мужчина, — подумала девушка, скользя глазами по едва различимым словам на стене: заговор, эшафот, петля, — сейчас таких красавцев днем с огнем…»

Первая поездка в Англию поглотила Марию целиком, так, что даже фотографировать не хотелось. Редкое удовольствие — путешествовать одной, ни на кого не отвлекаясь, ни с кем не делясь впечатлениями. Литературные образы, которые всю жизнь существовали только в воображении книжной девушки, на глазах обретали натуральное воплощение: на перекрестье лондонских магистралей стояла, чуть придавленная соломенной крышей, Лавка древностей, мутные волны Темзы плескались у Ворот предателей, сквозь которые скользила лодка с неудачливой красавицей в красном бархате; блестели по краю кожаного платья ракушки, пришитые рукой принцессы Покахонтас, и косила из-за музейного стекла круглым взглядом голубая птица Додо.

Все, чего не было и вовсе, оказывалось вдруг настоящим, набирало цвет, запах и крепкую плоть. Гай Фокс с фонарем, белая маска с острыми усиками — то ли страница в учебнике, то ли символ уличных вольнодумцев. А ведь поди же: жил здесь, в этом самом доме. Он спускался по лестнице, придерживая шпагу за эфес, пил из оловянной кружки эль, подвинув поближе к камину резной стул, в овальном зеркале мелькали подозрительные тени, а мать, спрятав руки под фартук, качала головой и жаловалось отцу: опять наш мальчик во что-то ввязался… Где, интересно, Гай хранил свой знаменитый фонарь?

Покинув пороховое гнездо, Мария, верная своему географическому идиотизму, перевернула карту города вверх ногами. Вместо одних ворот она попала в другие, дала круг по темнеющей улице и вернулась в исходную позицию. Белая маска Гая Фокса на вывеске заговорщицки косила пустыми глазницами. Городские ворота, упираясь каменными ногами в римский фундамент, глядели в спину темным проемом — жерло времени, готовое то ли втянуть в наступивший мрак, то ли вытолкнуть, как незваного соглядатая.

Бегущие огоньки над входом в гостиницу «Белая лошадь» поманили электричеством, как привет из родного века. В прокуренном зале с растопыренными мутными люстрами было тесно, пахло дрожжами и еще чем-то кислым. Компания фермеров в клетчатых рубашках билась в бильярд, причем каждый держал в свободной руке по кружке пива, желтой, как фонарь. Протиснувшись к стойке, Мария оперлась локтями о захватанную поверхность и окликнула молоденькую барменшу, которая протирала бокалы:

— У вас есть свободная комната на одну ночь?

Та поставила бокал, скользнула по лицу просительницы взглядом — быстро и равнодушно, как это умеют делать люди за прилавком, — и ответила:

— 20 фунтов. Но деньги вперед.

Увертливо лавируя между игроков, она провела постоялицу по лесенке, укрытой истоптанным ковролином, на самый верх, в крохотную комнатку со скошенным потолком.

На тумбочке у кровати стоял чайник с облезшей по краям краской и мятая коробочка с чайными пакетиками. Мария налила чай в белую чашку, забралась под одеяло и вынула из рюкзачка книжку с златокудрыми принцами на обложке. Снизу доносился гомон и стук кия, за окном плыли островерхие башни собора, и хорошо и сладко было это одинокое путешествие.

На этот раз самой хотелось остаться на второй день, да не получается. На прощание надо нанести старому знакомцу Гаю Фоксу повторный визит — и на вокзал, в Лондон.

Девушка с хвостиком на затылке, в плотной джинсовой курточке, которая сообщала всем ее движениям какую-то особую дорожность, с синим вязаным шарфом, обмотанном вокруг шеи, сунула в карман истрепанную на сгибах карту Йорка и толкнула дверь с белой маской над входом.

Молодой человек с портфелем через плечо шел по набережной реки Уз.

«Удивительно, — размышлял он, — кажется, что в Йорке всего с избытком, а в обеденное время свободного места не найти».

Сегодня к обычной толпе, наводняющей и без того самый туристический город Англии, почему-то добавились еще и моряки. Торжественно ведя за руки детей, двигались враскачку морские волки с медалями через всю грудь, а народ помоложе, в свернутых набок бескозырках, шумно толпился у пабов.

«Широко гуляют, — подумал молодой человек одобрительно и обогнул лужицу, в которой мокли дешевые розовые бусики, — однако, почему, вдобавок к морякам, на улицах полно священников? Для смягчения нравов? А может, они сегодня поминают кого-нибудь? Впрочем, понятно, что связывает моряков и священников: как всегда — смерть».

Молодой человек с длинными темными волосами, прижатыми к шее поднятым воротником, поправил на плече сумку, задрав рукав плаща почти до локтя, и толкнул дверь паба с вывеской, на которой смеялась белая маска.

Пробившись к бару, он подождал, пока парнишка с серьгой в ухе сунет кружки во все военно-морские руки, которые требовательно тянулись к нему поверх плотного ряда голов, и кивнул: «Да, пинту!»

Из голой шоколадной стены высовывались и глядели на пьющую публику две вырезанные из дерева головы.

«Фамильные портреты семейства Фокс», — мельком подумал он и сел в незанятый угол.

Девушка заглянула в знакомый зал. В кресле у камина восседал католический священник, укрыв рукавами подлокотники, и кивал тонзурой, как бы подтверждая свое участие в возбужденном коловращении бескозырок и гюйсов.

Она проскользнула к свободному стулу под узорным шкафчиком, запертым на чугунный ключ, который торчал в скважине, маслянистый и пыльный. Последний дневной свет тускло проникал сквозь мелкую расстекловку эркера.

— А вы знаете, почему старое стекло выглядит неровным?

— А почему вы заговорили со мной по-русски?

— А у вас журнал «Огонек» в сумочке. — Насмешливый голос звучал так убедительно, что она невольно глянула на рюкзак, где чего только не было: запасной свитер, шоколадка, билеты — но уж точно не «Огонек»…

Она фыркнула, поймав себя на этом движении. Молодой человек смотрел на нее, склонившись над кружкой, и в сумеречном свете белки темных глаз блестели ярко и выпукло, словно у негра.

— Ну так и что ж там такое со стеклом?

— Стекло — это вообще-то застывшая жидкость. — Он наклонил полупустую кружку, как бы демонстрируя свойства упомянутого вещества. — И с веками она под собственной тяжестью стекает, образуя неровности и подтеки.

Длинные волосы, распавшиеся на прямой пробор, опускались с каждым движением головы, закрывая лоб и сужая и без того узкое смуглое лицо.

Что-то в его небрежных движениях, в самих складках одежды было милым и узнаваемым, как свое. Впрочем, он понравился ей сразу.

Она провела ладонью по теплой, отполированной миллионом прикосновений столешнице.

— Как англичане ухитряются находить грань между тем, чтоб оставить все как есть, точнее, как было, и порядком? Вот копоть от свечей на потолке. Как часто ее надо смывать? Раз в сто лет? Убери ее — будет чисто, а атмосфера исчезнет. Как вы думаете, вот все эти горки, шкафчики, стулья — они, что ли, здесь остались с времен Порохового заговора?

— Да что вы, от прежней обстановки ничего не сохранилось! — Он откинулся на стуле, и волосы упали назад, как бы выдвигая вперед ясное лицо. — Вся мебель стилизована, но так и стилизовали ее сотню лет назад. Ничего не разрушают, по необходимости достраивают, по ходу дела ремонтируют, чтобы совсем не отвалилось. Меня, кстати, зовут Григорий.

— А Гришей нельзя?

— Как хотите.

Моряков прибывало, словно вносило и прибивало к стойке бара прибоем, и снова выливало на улицу, как вышедшую из берегов реку. Они грудились между столиками, бурными ручейками заполняя все проходы и лесенки. Парень с боцманской цепочкой на груди боком протиснулся мимо их столика, держа в каждом кулаке по две кружки. У камина он запнулся, подался вперед, но — бывалый моряк — удержал равновесие и двинулся дальше, не пролив ни капли и только качнув пышной четырехглавой пеной. Чугунная подставка, в которой пылились кочерга, лопатки и какие-то еще таинственные приспособления для камина, пошатнулась и полетела на бок. Моряк обернулся, отсалютовал кружками и весело крикнул:

— О’Брайан хулиганит! Это же его любимый паб! Держи, ребята, крепче карманы!

Григорий поднял рассыпавшиеся предметы:

— Вас не задело?

— Все в порядке.

— А вы поняли, что он крикнул про какого-то О’Брайана?

— Это не какой-то О’Брайан, а знаменитый йоркширский призрак. Про него рассказывают, что он плавал под черным флагом и однажды бежал с общей добычей, унося в рундуке целую кучу золотых.

— И что, поймали?

— Поймали и повесили.

— Что это у них за манера такая: чуть что — сразу вешать, — скривился Григорий, нагнулся вдруг и, выхватив из каминной подставки чугунную пику, сделал ею выпад, как шпагой.

— Вы фехтуете?

— Увлекался когда-то, — нехотя ответил молодой человек, бросил пику к камину и замолчал, сложив руки на груди.

Мария немедленно представила его со шпагой, в плаще и высокой шляпе с красным фазаньим пером: «А ведь красивый парень!» — мелькнула мысль, и она с удовольствием неожиданным осознала, что впервые думает на английском: handsome guy…

Газовый рожок, который освещал овальное зеркало, зашипел, огонек, отраженный в сеточке трещин, заметался, вспыхнул ярким красным пламенем и погас.

— Что? — спросил Григорий.

Мария вытащила из оболганного рюкзака сложенный вдвое буклет и прочитала:

— Город Йорк гордится своими привидениями.

— Отдельная позиция в местном бюджете? — усмехнулся Григорий, массируя запястье.

— Замки, частные дома, гостиницы и, уж конечно, пабы считают делом чести иметь свой призрак, — она продолжала читать, пропустив реплику. — В «Золотой овце» его даже не убирают на день, он там сутками сидит за стойкой с кружкой пива. В «Чашке пунша» первый хозяин появляется каждую полночь, чтобы проверить, потушены ли камины. Вот, смотрите, объявление: новое меню, бильярд, привидение гарантировано.

— Смешно.

— Страшно.

— Я где-то читал, что в средневековых замках, в тесных каменных мешках, каким-то образом появляется ультразвук. Этот ультразвук вызывает в психике человека ужас, а страхи каждый наполняет собственными видениями. Впрочем, чего все боятся одинаково? Смерти. Вот всем и мерещатся мертвецы с веревкой на шее. А что вы делаете в Йорке?

— Совмещаю книжные ассоциации с реальностью. А вообще изучаю язык. А вы?

— А я фотографирую трубы.

— Трубы?

— Вы спешите?

— Мне нужно сегодня вернуться в Лондон.

— И мне. Пошли на вокзал, а по дороге я покажу вам, что я снимаю.

Григорий поднял руку и, поймав взгляд бармена, пошевелил волнообразно пальцем, изображая подпись. Мария демонстративно положила на стол несколько фунтов.

Они вышли в темнеющий на глазах Йорк.

— Вот посмотрите: прямо перед нами, на кирпичной стенке, выделяется плоский силуэт, напоминающий фляжку. Это каминные трубы. В России труба — это всего лишь функция, здесь — часть декора. Они все разные: по форме, по размеру, по орнаменту.

— Вообще никогда не задумывалась. — Мария, задрав голову так, что хвостик устремился к талии, следила за движениями руки своего нового знакомца. — Как их, оказывается, много, и как они плотно стоят. Упорные такие.

Григорий, не переставая двигать камерой, вел девушку по городу. Он останавливался внезапно, чтобы показать, как можно по кладке определит вид и размеры первоначальной постройки, присаживался на корточки, натягивая на коленях джинсы, высоко закидывал голову и ловил в кадр грубое каменное лицо горгульи, а потом, свесившись с моста, объяснял, как устроены средневековые опоры…

«Как мужчины умеют погружаться во что-то одно, — думала Мария, добросовестно кивая головой. — Мне, чтобы так увлечься, нужно сочинить целую историю. Про упрямые английские трубы, которые прорываются сквозь массу жилья, которые сгоняют в упорядоченные ряды узкоплечие домики, строгие хранители порядка и тепла. Что-нибудь вроде этого. А по нему даже не скажешь, что ему интереснее: эти дурацкие трубы или я».

— А мы не заблудимся? — наконец сказала она.

— Я знаю город, как родной, — ответил он через плечо, неожиданно повернулся и раскинул руки гостеприимным и широким, словно приглашающим куда-то в заповедное место, жестом:

— У вас сегодня персональный знаток.

И расхохотался, словно удачной шутке.

«Что смешного», — удивилась она, но, глядя, как смеются его лукавые глаза и веселый рот, слыша, как низко и глубоко звучит голос, рассмеялась вдруг сама, хотя никогда и не любила громкого смеха и резких звуков, но вовсе не был его смех резким, и они хохотали, попадая каждой нотой в унисон. Он замолчал, продолжая улыбаться, и махнул камерой в сторону невысокого викторианского дома:

— А вот и вокзал.

На перроне черное табло с золотыми бегущими буковками недвусмысленно извещало, что последний поезд на Лондон ушел два часа назад с третьей платформы.

— Про платформу особенно утешительно, — заметил Григорий.

— Значит так, — строго сказала она, — никто не виноват. То есть все виноваты поровну.

— Угу, — легко согласился он, — оба не догадались заранее посмотреть расписание.

Покачивая головой в белой вязаной шапочке, дежурный индус рекомендовал гостиницу и выдал книжечку с расписанием на завтра.

Они покорно вернулись на мост с белыми розами.

— Ну и история. — Засунув руки в карманы, Григорий качнулся с носка на пятку и вздохнул. — Все планы на завтра к черту.

— Будем расстраиваться или пойдем искать, где переночевать? — спросила Мария.

Ей легко было изображать бодрость, потому что она и не расстраивалась: она скорее бы даже удивилась, если бы на этот раз ей удалось удрать.

— Переполнены, — развела руками девушка в форменном пиджачке. — В Йорке в выходные, да еще и в сезон, найти свободный номер практически невозможно.

Еще не осознавая до конца всей безнадежности своего положения, бесприютные путники снова оказались на вечерней улице.

— В конце концов, — напомнила Мария, — у нас всегда в запасе есть «Белая Лошадь».

Историю своих прошлогодних похождений она уже давно поведала спутнику.

— А может, сразу туда и направимся?

«Белая лошадь» приветливо мигала электрическими огоньками, фермеры в клетчатых рубашках стучали кием, словно никогда и не прерывались, барменша за стойкой расставляла бокалы, — все находилось на тех же местах, что и в прошлом году, только свободных мест не было. Кто-то уже спал в крохотной комнатке под самой крышей и пил чай из облезлого чайника.

Сомкнутые ряды домов, похожих друг на друга, как члены клуба «Кому за триста», потянулись перед ними, пустынные и слабоосвещенные. Они поднимались по ступенькам к сияющим стаканам света, искали на стене звонок, смотрели, как по ступенькам спускается вниз хозяин пансиона, отрицательно качая головой, пожимали плечами и шли дальше, на музыку и шум большого отеля, к закрытым калиткам, за которыми, в глубине палисадника, виднелась надпись «Bed & breakfast».

Строгий швейцар открывает подъезд, нет, отвечает, в Америке мест…

Через полчаса они сообразили, что табличка с надписью «No vacancy» означает вовсе не рост безработицы в графстве Йоркшир, а банальное отсутствие свободных номеров.

— Вы к нам сегодня уже двенадцатые приходите, — сочувственно сказала светловолосая барышня со значком «Кристина» на лацкане. — Мы всем советуем уезжать в соседний город, например, в Лидс. Здесь вам ничего не найти.

«Интересно, — думала Мария, — когда он упадет духом? Когда вспомнит, что в Англии вокзалы на ночь закрывают?»

Странно было и то, что вдруг потеплело. Совсем исчез ветер, и час бессмысленных блужданий не заморозил их и не утомил.

— Выход один, — сказал Григорий. Последние полчаса он перестал шутить и только упорно продолжал подниматься к запертым дверям. — Надо возвращаться на вокзал и садиться в ночной поезд на Эдинбург. Если он еще не ушел.

Навстречу все чаще стали попадаться компании тружеников метлы и мусора. Они проходили мимо молча, мягко огибая парочку, только стреляя исподлобья быстрыми блестящими взглядами.

Инстинктивно она прижалась ближе к спутнику и просунула ладонь под его теплый локоть.

— Я предлагаю двигаться к вокзалу, а по дороге методично стучаться во все дома.

Они свернули в темную аллею, которая вела прямо к городским воротам.

Дом белел в темноте, освещенный изнутри световым колодцем высокой лестницы. За стеклянными дверьми мелькнула фигура.

— У вас нет свободных комнат для двух человек?

Пожилой коренастый мужчина в светлой рубашке с расстегнутым воротом покрутил головой, но дверь не закрыл, словно колеблясь.

— Дело в том, что наш дом на реконструкции. Мы вообще не пускаем постояльцев, ну разве что одного-двух, из постоянных, а в комнатах жизнь нельзя.

Но они уже уцепились.

— Любая комната будет лучше, чем ночевать на улице, — твердо сказал Григорий.

— Но нам надо две, — не очень уверенно встряла девушка.

Мужчина постоял, раздумывая минуту, потом решительно повернулся и приглашающим жестом махнул им через плечо: — Пойдемте, я вам покажу, что у меня есть, а вы уж сами решите, подходит вам или нет.

Половину мансарды занимали поставленные на попа матрасы, коробки неизвестно с чем и невскрытые банки краски, вследствие чего повернуться в комнатке не было никакой возможности. Однако также присутствовала большая застланная кровать и — боком к ней — узкий дермантиновый диванчик.

— Отличная комната! — воскликнул Григорий. — Вы нас спасли! Просто подобрали на улице! Сколько мы вам должны?

— Я сейчас спущусь вниз и принесу ключи и полотенца, — уклончиво ответил спаситель. — Душ за соседней дверью, имейте только в виду, что напротив вас, в восьмом номере, живет постоялец.

Приняв у счастливой парочки пятьдесят фунтов, он оживился и, ловко застилая диванчик, словоохотливо рассказал, что сам родом из Ирландии, моряк («Просто морской день сегодня», — переглянулись они), женился на вдове, хозяйке дома, бизнес идет хорошо, а русских он любит, плавал во Владивосток, в Санкт-Петербург, давно правда, уж и не помнит, в каком году…

Он иссяк, слегка переваливаясь на ходу, сдвинул к окну коробки и бесшумно прикрыл за собой дверь.

— Давайте представим, что мы в купе спального вагона. Я выйду в ванную, а вы в это время укладывайтесь.

Когда Мария вернулась, умывшись холодной водой из левого краника, которую так и не смогла смешать с кипятком, бьющим из правого, молодой человек уже лежал на своем диванчике, укрывшись с головой и отвернувшись к стене.

— А где здесь гасится свет?

— Там, над раковиной, надо дернуть за веревочку.

Мария дернула за веревочку и забралась под одеяло. Дом скрипел, шуршал, шелестел чем-то и ухал где-то в самой глубине.

Вдруг на лестнице послышались шаги. Они приближались, неровные и нетвердые, словно нога не сразу находила следующую ступеньку. Мария приподняла голову. Со стороны диванчика не раздавалось ни звука, словно там никого и не было. Наконец, шаги остановились у двери.

«А ведь я не закрыла замок, — ахнула она и подумала: — Пора визжать».

Забрякал ключ, послышался звук мягко поддавшейся двери и щелк замка в восьмом номере.

Мария откинулась на подушку и вздохнула — Бог весть почему.

Утром она проснулась по московскому времени. За окном было серо, а в доме тихо. Она приникла к окну, пытаясь разглядеть, льет ли дождь или это так дрожит воздух сквозь неровное стекло.

— Что ты там высматриваешь?

— Хочу понять, идет ли дождь.

Григорий резким движением нажал ручку, распахнул на себя раму и, подавшись вперед, вытянул руку — ладонью вверх.

— Моросит.

Он постоял, разглядывая влажные черепичные крыши, и, вдруг оживившись, обернулся к ней:

— Слушай, город ведь совсем пустой! Какие снимки получатся! Пойдем скорее отсюда!

Они сбежали по лестнице вниз и остановились у маленького столика при входе. Под зеркалом с подзеркальником, в котором стояла необожженная свеча, рядом с распахнутой книгой, лежал круглый серебряный звонок.

— Помнишь, — Мария потянула руку к кнопке, — моряк просил утром позвонить и оставить ключ.

За стеклянной дверью, отделяющей гостевую часть дома от хозяйской, была видна еще одна лестница, покрытая зеленым ковром.

Сначала они услышали, как где-то наверху задребезжал звонок, потом открылась дверь и по ступенькам, держась за перила жилистой рукой, спустилась старая дама в пеньюаре и чепце на неубранных седых волосах.

— Что вам угодно? — сухо и неприветливо спросила она.

— Мы хотели оставить вам ключ и еще раз поблагодарить вашего мужа.

— Кто вы? Какого мужа?! — отпрянув назад, вскричала дама.

— Я так и думал, — рассмеялся Григорий, — этот парень из восьмого номера неплохо заработал на нас!

— Понимаете, — вежливо разъяснила Мария, делая руками успокаивающие пассы. — Вчера поздно вечером нас впустил мужчина, который сказал, что есть свободная комната. Нам не могло прийти в голову, что он — постоялец.

Лицо дамы затряслось, и, словно стараясь удержать дрожь, она схватила рукой длинный подбородок:

— В восьмом номере никто не живет! У нас вообще никто не живет! Дом на ремонте!

— Постойте, — вмешался с отменной любезностью Григорий. — Этот джентльмен сказал нам, что он ирландский моряк, он и правда так и выглядел: рыжеватые короткие усы, белая незастегнутая рубашка, цепочка со свистком на шее…

Мария открыла рот, пораженная его наблюдательностью, а дама вдруг покачнулась и медленно, как груда белья, осела на ступеньки.

— О’Брайан. Это опять он. Я надеялась, что он после ремонта уберется, дважды его рундук проклятый с чердака выносила, а он опять за свое!

— Гриша! — закричала девушка. — Ты что-нибудь понимаешь? Гриша, ты где?

Фитилек свечки в подзеркальнике, почти не видный в бледном утреннем свете, вдруг вспыхнул красным фазаньим огнем и погас.

Припав плечом к перилам лестницы, старуха в громадном чепце рвала платок корявыми пальцами и бормотала что-то про черный парус, петлю на рее и золотую цепочку в кружевном вороте белой рубахи.

А пустая улица, на которой стояла, озираясь по сторонам, ошеломленная путешественница, — совершенно пустая улица упиралась трубами в мокрое небо и пахла утренним кофе, ранней опавшей листвой и так и не зажженным порохом.

 

Опубликовано в книге «Дом с видом на Корфу»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

banner